Городские легенды

Объявление

OPUS DEI
апрель 1650 года, охота на ведьм
ATRIUM MORTIS
май 1886 года, Викторианский Лондон
DRITTES REICH
1939 год, Вторая мировая война
Сюжет готов.
Идет набор персонажей.

Ждем персонажей по акции!
Игра уже началась.

Ждем британских шпионов в Берлине и немецких в Лондоне, а так же простых жителей обоих столиц и захваченной Польши.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Городские легенды » XX век » Jawohl, Herr Kommandant!


Jawohl, Herr Kommandant!

Сообщений 31 страница 40 из 40

31

И стыдно, и смешно признать, но Герша никто и никогда до этого не бил. Он даже не знал, что это такое. Родители никогда не поднимали руки на детей, тетка лишь отвешивала обидные подзатыльники. Конечно, в детстве, как и любой мальчишка, Герш ввязывался в драки – но что такое разбитый случайно нос или пара синяков? Впервые настоящий мощный удар по лицу Герш получил совсем недавно, когда пытался доказать, что он немец.
Непослушный «еврей» все никак не желавший следовать за солдатами был быстро успокоен прикладом автомата. Сначала Герш ничего не почувствовал, кроме странного ощущения, что на голову надели гудящую кастрюлю. Гул стоял в ушах, а перед глазами поплыли пятна, и вот, через секунду, у него начали разъезжаться ноги и вместе с тем голову пронзила жгучая, но вместе с тем острая боль.
Герш быстро усвоил такой урок и больше старался не нарушать правил. Что было обиднее всего, он и сейчас их не нарушил. Но нелюдям не прощалась даже секундная слабость или случайная неловкость.
Сегодня боль была тупой, но такой сильной, что, казалось, выворачивала наизнанку. Воздух с шумом вышел из легких и все мышцы тела напряглись, непроизвольно спасая хозяина от дальнейших повреждений. Герш лишь успел закрыть голову, сворачиваясь эдаким эмбрионом и переживая «новое рождение». Поэтому второй пинок достался куда-то по руке, отчего парень все крепче сжал зубы.
Он не проронит ни звука, он не доставит удовольствия дьяволу. Никакой мольбы не сорвется с его губ, даже если комендант исполнит свои громкие угрозы. Страх ушел – наверное, боль, от которой Герш так и не смог уйти, заглушила его. А вместе с тем в груди клокотала злоба.
Вот оно – настоящее лицо фашизма. Теперь, когда какие-то никчемные капли грязи вывели коменданта из привычного равновесия, он показал себя во всей красе. Крича, ругаясь, срывая свою неуемную агрессию на беззащитных. Никакой чести, которой так похваляются немецкие офицеры, никакого достоинства. Гершу снова стало донельзя противно, но одновременно с этим его снова настиг ужас. Что, если все «главные» были такими? Представить то, что подобные люди вершат судьбы людей и государства, кошмарно.
Вытерпев еще один удар сапогом, Герш проводил коменданта взглядом, преисполненным ненависти, и проглотив желчный комок в горле, вновь потянулся за ведром. Правая рука чертовски болела, поэтому пришлось подтянуть к себе все необходимое левой. Да и подняться на ноги Герш пока не смог, прижимая покалеченную конечность к животу, на котором уже разливалась огромная гематома.
Так хотелось просто бросить все и сидеть в грязной луже, пока милосердная пуля не освободит его от оков. Притом, Герша не мучили страдания – если не брать в расчет эту ситуацию, нельзя было сказать, что на его долю пришлась куча мучений. Голод и работа были изнурительны, но парень старался держаться. Больше всего угнетала неволя и абсолютно бессмысленное чувство несправедливости. Но пришлось сжать крохи воли в руках – у него все еще был брат, которому он совсем не поможет своей трагичной, но нелепой смертью.
Герш собирал с пола грязную воду и выжимал ее в ведро, когда к нему тихо подошла Рахель, опускаясь рядом. Парень лишь слабо мотнул головой, чуть нахмурившись. Хуже всего было то, что боль после побоев становилась все сильнее. Герш мог поклясться, что когда комендант отвешивал мощные пинки, он ощущал ее какой-то приглушенной, а теперь она взвилась к самым небесам и утихать не собиралась.
- Нет, уходи, - выдавил из себя Герш. Если комендант увидит, что они вдвоем занимаются его оплошностью, он точно может увериться, что этот парень ни на что не годен. К тому же Гершу совершенно не хотелось, чтобы разъяренный мужчина обрушил свою злобу на ни в чем неповинную Рахель. – Уходи! Я сам…
Он повысил голос так, что испугал ее. Темный взгляд девушки быстро поднялся к лестнице, и она, прошептав, чтобы он говорил тише, ушла. Правда, через какое-то время рядом появилось ведро с чистой водой, Герш даже не видел, как она его принесла.

+1

32

Докурив и выкинув окурок в окно, Франц совершенно успокоился. Эта вспышка гнева случилась даже не из-за простой оплошности слуги, тут мешалось многое: и принадлежность Герша к евреям, внушаемое немцам никчемность и леность этого народа, и эмоциональность самого Франца, выплескивание которой на других уже вошло в привычку. Еще в молодости Франц часто поддавался этим мимолетным порывам, а когда улицы Германии полнились беспорядками, он с легкостью мог идти на поводу у своих самых низменных желаний.
На самом деле все люди были такими. Нет человека, который бы полностью отказался от пороков. Просто кто-то лучше может себя держать в руках, придавленный обществом, религией, правом.
Не будь у людей тяги к убийствам себе подобных, разве нужны были бы гражданские и религиозные законы, запрещающие убивать и накладывающие обязательные наказания? Нет. Теперь ни общество, ни законы не запрещали убивать и доминировать, а к религии Франц давно охладел.
В детстве мать то и дело таскала детей в церковь, где католический священник каждое воскресенье читал свою проповедь. Рано или поздно фрау Кернер садилась перед сыном и заботливо произносила «Ты давно не исповедовался, мальчик мой», после чего вела его на исповедь. Это началось еще в очень юном возрасте и продолжалось ровно до того момента, пока Франц, признаться, не без удовольствия, покинул дом.
Да и после она с упоением писала ему письма, где просила обязательно сходить в церковь, и уверяла, что молится за любимого сына.
С одной стороны, это настоящая забота, которую мать, в силу своих убеждений, проявляла к сыну. И Франц изо всех сил старался об этом помнить. С другой стороны, навязываемая религиозность никогда не помогала обрести Бога. Так Франц его и не обрел.
Приоткрыв дверь своей комнаты, Кернер громко крикнул:
- Хана!
Следы, который он сам же оставил на полу и тот факт, что их еще не вымыли, Франц даже не заметил. На самом деле, он, как и многие мужчины, не замечал в доме многое. Ему даже не хотелось ничего замечать. Наоборот, он предпочитал вовсе не видеть ни прислугу, ни их работу по дому. Но сами слуги об этом не знали, а потому старались больше, чем могли бы, обладая этим самым знанием. И это было на руку не только Францу, но и работающим у него заключенным. В конце концов, им самим нужен этот страх. Лишившись страха здесь, можешь легко лишиться жизни.
Хана проскочила между Гершем и Рахель, запрыгнула на ступеньку, чтобы не испачкать обувь и не помешать уборке, и вбежала на лестницу.
- Герр комендант? – она появилась на пороге его комнаты, опустив глаза в пол и стараясь не смотреть на полураздетого хозяина.
- Открой к ужину бутылку вина. Справа, третья сверху. Через пятнадцать минут можешь подавать ужин, - Казалось бы, такие точные указания – это проявление заботы. Возможно, какая-то часть причины крылась в этом. Но Франц скорее облегчал свою участь, будучи уверенным в том, что еврейка просто-напросто не разберется и обязательно что-нибудь перепутает, укажи он сорт и год.
- Да, герр комендант, - спустившись, Хана предупредила, что ужинать гауптштурмфюрер будет через пятнадцать минут, и стоило поторапливаться с работой.
Франц же прошел в ванну и умылся. Вернувшись в комнату, чтобы одеться, он раздраженно выпалил: «И почему это до сих пор валяется здесь».
[icon]http://s3.uploads.ru/tNQsq.jpg[/icon]

Отредактировано Франц Кернер (2018-11-08 21:33:34)

+1

33

Если бы Гершу приоткрылась завеса чужого разума, наверное, он бы сошел с ума, осознав, насколько отвратительной была душа коменданта. Это было и так видно по тому, как мужчина относился к другим людям. Все были ему должны, а те, кого не принимала нынешняя Германия, и вовсе считались вещами. Комендант распоряжался человеческими жизнями, как ему заблагорассудится, и не видел в этом ничего не то что зазорного, но даже и странного.
Все равно это было не то, что знать наверняка. В силу не затуманенного пропагандой разума и человеческой натуры, Герш волей неволей защищался от этого понимания. Даже в этом жутком месте, в лагере, он видел и нормальных людей, которые были далеко не в восторге от своих новых обязанностей. Герш пробыл здесь не слишком долго, но уже замечал таких. Один раз солдат старательно отвел глаза и отошел, когда заметил его, таящегося в надежде добраться до брата и разделяющей их решетке. Он не позволил бы сбежать, но и наказывать не хотел.
Рахель так и не ушла. Она относила грязную воду, незаметно оттирала пятна, оставшиеся подальше от места происшествия. Герш иногда посматривал на нее, но больше не прогонял. Девушка поразительно напоминала дикого олененка, который испуганно посматривал по сторонам, готовый в любую минуту сорваться и скрыться в лесу на своих длинных ногах.
Когда сверху раздался властный громкий голос коменданта, вздрогнули оба, и не сразу пришло осознание, что было произнесено другое имя. Хана появилась через секунду, словно ждала этого призыва. И без ее напоминаний, Герш понимал, что скоро комендант спустится к ужину, и к этому времени грязи здесь не должно было быть. Неловко опершись на больную руку, Герш едва слышно простонал под нос. Запястье немного распухло и покраснело, но это ничего. Готовясь поступать в медицинское училище и слушая многочисленные врачебные истории дома, Герш знал, что при переломе кожа бы стала синей или даже черной.
Дотерев пол, они оба с Рахель скрылись с глаз коменданта так, что когда тот спускался по лестнице, никого уже не застал. Вынеся грязную воду, Герш сунул девушке пустые ведра, шепнув, что пойдет наверх, пока комендант ужинает. Все также придерживая ноющий живот, он поднялся, как-то тоскливо посматривая на свежие жирные отпечатки подошв на недавно чистом полу.
Он буквально ощущал себя этими крашеными досками. По нему также мог пройтись кому не лень грязными сапогами. И никому не было бы до этого дела. Собрав с пола одежду коменданта, Герш спустился снова, оставляя ее в ванной комнате, и вернулся, чтобы затереть следы, пока они были свежими. Стиркой он займется позже, а пока ему следовало накормить собак, подпрыгивающих в своем загоне.
С болью на время пришло какое-то смирение, чему бы, наверняка, немало обрадовался комендант, и безразличие. Проговорив пару тихих слов, Герш скользнул в загон, не заботясь о том, растерзают его эти бешеные псы – отражение их хозяина – или нет. Вероятно, доберманы ошалели от такой наглости и непривычной схемы поведения (обычно Герш довольно долго упрашивал их успокоиться), и только рванули к мискам, наполнившимся едой.
Только скрывшись в ванной, чтобы заняться стиркой, Герш понял, что не ел с самого утра. Он так старался «угодить» коменданту, что даже не прервался на обед. И какую благодарность он за это получил? Подумав об этом, Герш даже усмехнулся под нос – как будто он ждал какой-то отдачи. Это было смешно по сути своей. Ничего человеческого в лагере не было, кроме тех крох, которые хранили в себе заключенные.

+1

34

Да, Франц в действительности считал, что все происходящее нормально. В лагере находились евреи, где им было и место, а также политические заключенные, преступники и другая шваль. Где им еще находиться, как не в специальной для этого тюрьме? Всегда были тюрьмы для преступников, и всегда были те, кому следовало в них сидеть.
Но считал ли Франц убийство нормальным? Скорее нет, чем да. Он считал, что убийство должно быть оправданным, и до сих пор не убивал просто так, несмотря на то, что могли думать другие. Сейчас он делал свою работу, поэтому любое свое решение принимал, исходя из этого.
В его мире ничего, из того, что происходило в данное время, в действительности не было странным.
В любом случае мнение зависит отчасти от того, с какой стороны находишься ты лично. И вряд ли бы Франц воспринимал как данность, если бы то же самое происходило с ним. Точно так же, как если бы заключенные жили по другую сторону баррикад, отстаивая интересы своей страны, которая оказалась сильнее соседней.
Спустился к ужину гауптштурмфюрер уже в чистых штанах и по-домашнему завернутых рукавах рубашки. Челка свисала на лоб и не была уложена, как обычно, на бок. Грязные сапоги он оставил в комнате, взяв чистую пару.
Сегодня к ужину подали телятину с овощами, и вино, которое приказал открыть Франц, оказалось кстати. Утром комендант позволил отрезать небольшой кусочек мяса для прислуги, но теперь, кажется, снова придется урезать им паек. Если попустительствовать, эти евреи совсем расслабятся и перестанут работать – такого допускать нельзя. Забирать Франц, конечно, ничего не собирался, он не привык отменять свои решения, но ближайшее время более положенного не получат.
Пока Франц ужинал, сообщил Хане, что завтра ожидаются гости, она должна будет приготовить хороший ужин.
До приезда в Польшу Франц долго не жил один, и теперь ему было непривычно.
Несколько раз в неделю он устраивал обеды или ужины, в зависимости от того, деловым обещался быть разговор или просто для увеселения. Иногда завтракал с оберштурмфюрером, который не слишком нравился Кернеру, но тоже мог скрасить одиночество. Остальное время работал в кабинете или выезжал в лагерь, встречал новых заключенных какой-нибудь патриотично-германской речью, контролировал отправление части заключенных в лагеря Германии.
Заключенных из лагеря и в лагерь переправляли по старой узкоколейке, тянувшейся от станции Тигенхоф вдоль равнины и лесничества. Когда заключенные пребывали, их пересаживали в узкие товарные вагоны – сколько уж влезет – и через час те останавливались в Штуттгофе. Надзиратели выстраивали всех в колонну по десять и вели в сам лагерь. Когда Франц только прибыл, заключенных насчитывалось пару сотен, но после арестов и дальнейшего продвижения германской армии, уже около тысячи. Новая рабочая сила способствовала и разрастанию лагеря.
Когда Хана уносила еду, Франц, утирая губы салфеткой, произнес:
- Позови этого… Герша.
[icon]http://s3.uploads.ru/tNQsq.jpg[/icon]

+1

35

Все то время, что комендант ужинал, Герш провел в ванной за стиркой. Стиркой обычно занимались девушки, поэтому у него все выходило несколько медленнее. Нужно было аккуратно, чтобы не повредить ткань и нашивки, но тем не менее тщательно отчистить все пятна и особенно внимательно замыть участки формы, которые соприкасаются с телом. К тому же мешала поврежденная рука, немилосердно ноющая от каждого движения. А еще мешали злость и отвращение.
Он держал в руках фашистскую форму – черную, будто траурную. Настоящее обличье дьявола. Гершу было противно даже трогать ее, не то что приводить в порядок. Неприятное ощущение только усиливалось, когда следом приходило осознание, с чьим телом соприкасается эта ткань. Кто надевает ее каждое утро, чтобы нести в этот мир лишь боль и страдания. Герш даже чувствовал легкую тошноту, хотя это мог сказываться удар, пришедшийся по животу.
Когда дверь в ванную отворилась, Герш уже заканчивал, с содроганием развешивая одежду коменданта. Парень вздрогнул, молниеносно оборачиваясь. Вряд ли комендант решил бы зайти в их ванную на первом этаже, но сегодня был «особенный» день. Зашел же он ведь на кухню, почему бы не исследовать и остальной дом? На пороге стояла Хана, торопливо прошептав, что его хочет видеть комендант.
- Где он? – тихо поинтересовался Герш. От такой новости живот свело еще сильнее, да и все остальные ушибы и синяки взвыли тупой, досаждающей болью. Зачем он сдался его величеству? Уж точно комендант не будет оправдываться и извиняться за то, что повел себя агрессивно. И, конечно, он не осознал, каким выродком на самом деле являлся. Такие люди обычно не понимали этого, даже если им выносили смертный приговор за их деяния. Они до конца остаются уверенными в своей правоте.
- Иду, - отозвался парень, вытирая мокрые руки и следуя в столовую, в которой за две недели, проведенные здесь, еще ни разу не был. Так что же ему было нужно, этому черту с человеческим лицом? Обвинит Герша еще в чем-нибудь? Возможно, его еда была недостаточно вкусной из-за того, что капли воды попали на комендантские ботинки. Или, выпив вина, он решил, что происходящее перед лестницей было больно забавным, так что следовало задумку повторить.
Конечно, ни о чем хорошем Герш и не думал и ничего такого не ждал. Он и так был невысокого мнения о коменданте, ожидая от него любой подлости, а уж после наглядного доказательства только больше убедился в своей правоте.
- Герр комендант, - тихо проговорил он, останавливаясь, едва переступив через порог столовой. Приближаться к развалившемуся на стуле немцу не хотелось от слова «совсем». Герш и вовсе предпочел бы его не видеть, но ослушаться приказа на территории лагеря не мог.

+1

36

Именно в столовой происходили все гуляния, устраиваемые в доме. Лишь совсем к вечеру немцы могли переместиться в гостиную, но кто-то обязательно продолжал сидеть за столом, разговаривать и выпивать. Гершу пока сюда путь был заказан. Почему-то для Франца было принципиально, чтобы именно девушки занимались обслуживанием его и гостей. Он и выбирал таких в прислугу – помоложе да посимпатичней. Неудивительно, что после на них засматривались все немцы в округе и наверняка мечтали овладеть. Потому и на Рахель смотрели с вожделением и пошлостью, она была младше Ханы, стройнее и глупее, ее головку еще не затронули в той же степени, что и Хану, отягощенные мысли о будущем. Возможно, она думала, что все это временно и совсем скоро закончится. Впрочем, так думали многие, но не раса господ.
Франц осмотрел появившегося перед ним юношу. Комендант четко помнил, сколько раз того пнул, и сейчас словно искал следы своих деяний. Один след обнаружился быстро. Другие, видимо, были скрыты под одеждой. Учитывая, что бил Франц тяжелыми армейскими сапогами, а не просто университетскими ботинками, как это бывало в Берлине, достаться должно было ему хорошо.
- Принеси мне из кабинета бумагу и карандаш, - спокойно, без каких-либо эмоций, произнес комендант, - Они на столе.
Когда слуга вернулся, Франц курил в ожидании, но времени прошло немного. Он быстро написал небольшую записку. Почерк у Франца был красивый, гимназический. Сразу было ясно, что получил он хорошее образование, для бедняков и среднего класса в школах не уделяли такого внимания чистописанию и вообще письму.
Франц сложил листок и протянул его Гершу.
- Отнеси это Мельсбаху, - приказал Франц, оберштурмфюрер сейчас жил в отдельном флигеле недалеко от казарм и лагеря, Кернер сам его там поселил, чтоб тот был «ближе к народу», - И, черт возьми, сходи в лагерный лазарет, - последнюю фразу Франц произнес с таким возмущением в голосе и на лице, словно Герш сам должен был, наплевав на работу, отправиться туда. А между тем это именно гауптштурмфюрер нанес ему удары и заставил работать больше.
Вряд ли Франц сказал это по доброте душевной, скорее, из-за простой расчетливости и удобства для себя. Ему откровенно не хотелось искать нового слугу, с которым, возможно, будет больше проблем, чем с этим. Предыдущий продержался с неделю, этот уже дольше. Он был тихий, покладистый и быстрый – все качества, которые Франц ценил в прислуге.
Полноценного больничного барака в лагере еще не было, тот только строился. Лазарет находился в бараке №1, в одной из «комнат». Всего бараки разделялись на восемь частей, при лазарете жили доктор и медсестра, оба поляки, и жилось больничному персоналу лучше, чем простым заключенным.[icon]http://s3.uploads.ru/tNQsq.jpg[/icon]

Отредактировано Франц Кернер (2018-11-09 22:38:46)

+1

37

Стоя на пороге столовой, Герш буквально забывал как дышать. Он не шевелился и не поднимал взгляда, а места, по которым прошелся тяжелый сапог, заныли еще сильнее. Комендант осматривал его, как будто наслаждался своей работой, хотя из явных повреждений мог увидеть только опухшее запястье, не прикрытое рукавом рубашки. Он словно видел в парнишке холст, на котором мог рисовать свои жуткие, бесчеловечные картины.
До последней секунды, пока комендант не заговорил и его планы не раскрылись в какой-то мере, Герш трепетал от ужаса перед неизвестностью. Всего неделю назад он был удивлен, что его не пускали в столовую. И испытывал недовольство по этому поводу – он и так находился на огражденной территории, но даже в одном конкретном доме находились места, куда еврею был путь заказан. Это дополнительное ограничение свободы было как бельмо на глазу. Но сейчас Гершу хотелось выйти и больше никогда здесь не появляться. В какой-то степени он даже завидовал конюху, который и носа не показывал из своей обители.
- Да, герр комендант, - кивнул Герш, разворачиваясь и пулей вылетая из столовой. За пределами этой комнаты, где он какую-то минуту провел один на один с самым ненавистным человеком на свете, он почувствовал себя лучше. Но самые неприятные увечья были нанесены не физически, они остались где-то на уровне сознания и души, наверное. Ведь до сегодняшнего дня, даже проведя столько дней в лагере заключения, Герш и помыслить не мог о том, как сильно он умеет ненавидеть.
Он был добрым парнем – не без греха, но никого и пальцем никогда не тронул. Никому не желал зла и старался не делать ничего плохого. А сейчас его буквально поглощали и раздирали на части такие сильные, непривычные эмоции. Боль сменялась яростью, а ту поглощал бесконечный ужас, к ночи охватывала необычно сильная тоска, которую утром замещали беспомощность и непонимание. Затем снова злоба – животная, слепая, которую новая боль только укрепляла.
Бумагу и карандаш Герш нашел быстро, и через минуту уже вновь с содроганием переступал порог столовой. Опустив голову, он подошел к столу, положил все перед комендантом, чтобы не касаться его рук, и тут же отступил на несколько шагов назад. Что там писал этот мужчина, Герш даже не смотрел – он же не хотел получить еще раз только за то, что лезет не в свои дела, сует свой нос или вовсе «шпионит». Взяв из руки коменданта исписанный лист, Герш снова кивнул:
- Да, герр комендант, - и настроение его резко повысилось. Не от того, что гнев коменданта сменился на милость и тот не только дал Гершу задание, но и отправил в лазарет, а потому, что парню представился удачный случай повидаться с братом под покровом сумерек. На конюшне под сеном лежали пара яблок и кусочек хлеба. Совсем не королевская трапеза, но после той жижи, которую им, евреям, давали, выдавая за суп, было по-хорошему все равно.
Встречи с братом были великим счастьем для Герша, который не мог избавиться от главного страха – прийти и не увидеть его за решеткой. Но Герш ощущал и большой стыд, глядя на то, с какой жадностью его младший брат вгрызается в крохи с комендантского стола. Конечно, он съедал все на месте – нести еду в барак и прятать ее было бы неразумным. Так что Ганс хотя бы ложился спать относительно сытым. И это уже было немало при их положении, но старший никак не мог избавиться от стыда. Ведь в то время как он получает настоящее хорошее мясо с барского плеча, его брат в несоразмерной робе бегает под прицелами немецкого оружия.
Тем не менее, от счастья Герш не терял голову – он был не глуп, а сегодняшний «урок», который преподал ему комендант, только обострил его чувство осторожности. Так что Герш десять раз перепроверил, чтобы за ним никто не наблюдал, и только тогда забрал скромное угощение. У брата он пробыл совсем не долго – только передал все, что смог добыть, узнал, в порядке ли младший, и побежал с поручением. С коменданта станется узнать, как быстро пришел его раб.
- Герр Мельсбах, - Гершу казалось, что кроме обращений и кратких согласий он уже разучился говорить что-либо. Впрочем, немцев это абсолютно точно устраивало. – Герр Кернер велел отнести вам.

+1

38

Еще не отпустив посыльного, оберштурмфюрер Мельсбах прочитал послание коменданта – вдруг надо будет написать ответ. Но нет, в записке содержались лишь указания, никакого ответа от него не требовалось.
- Можешь идти, - сказал Мельсбах, отпустив мальчишку.
Герман Мельсбах получил звание оберштурмфюрера совсем недавно и был года на четыре моложе Франца. Кернер считал его выскочкой и карьеристом, но тот думал, что получил у гауптштурмфюрера расположение, и когда Франца повысят, а это может произойти в любое время, он рекомендует Мельсбаха.
Оберштумфюрер тоже взял себе прислугу. Это была молодая полячка Ивона, ее муж, который лет на десять старше, состоял в местном совете и после прихода немцев попал в лагерь в качестве политического заключенного. Ивона пришла сама в надежде помочь мужу, убеждая немцев, что он будет предан новому порядку, но ничего не получилось. Ивона устроилась к Мельсбаху, а тот ночами стал похаживать в ее комнату. Он обещал послабление для ее мужа, и Ивона только ради этого послушно раздвигала перед ним ноги.
За все время Мельсбах ударил служанку всего дважды, и больше пока не бил. Зато Ивона могла носить мужу еду, когда что-то оставалось от трапезы оберштурмфюрера. Мужу она про измену не говорила и стыдилась этого очень. И еще больше, когда Мельсбах позволял себе вольности при других. Когда оберштурмфюрер выпивал, мог схватить ее или шлепнуть, сказать какую-нибудь пошлость, чтобы другие смеялись.
Ивона всегда ходила грустной и зажатой, хотя когда-то была совершенно другой. С какой-то особенной печалью во взгляде молодая женщина проводила Герша к двери. Если Мельсбах никуда не соберется по поручениям коменданта, опять заявится к ней.
Франц же в это время проводил свой обычный вечер. То есть ушел в кабинет и долгое время работал с донесениями за день, заполнял бумаги и накладные – этого всегда хватало. В лагерь прибывало все больше заключенных, бараки уже были перенаселены, и недавняя отправка в Германии ничего существенного не дала. Строить нужно еще быстрее.
После обычной работы Франц принял ванну и ушел в свою комнату. Именно в это время, кажется, прислуга могла выдохнуть более спокойно. Если не шуметь, Франц не выходил до самого утра, пока не просил свой кофе.
[icon]http://s3.uploads.ru/tNQsq.jpg[/icon]

Отредактировано Франц Кернер (2018-11-11 20:48:26)

0

39

Получив отмашку от немца, Герш поспешил обратно. Грустная полячка проводила его до выхода. Герш видел ее не проходящую тоску и, хоть и не знал наверняка, догадывался, что ей в этом доме живется не сладко. Но он ничего не мог с этим сделать и ему нечего было ей сказать. Они были в одинаковом положении, каждый из них переживал не легкие времена – пожалуй, самые тяжелые в их жизни. И у каждого был свой мотив продолжать это дальше. Кто-то заботился о своих ближних, кто-то глупо надеялся, что все это скоро прекратится и их спасут.
Герш в спасение не верил – некому было им помочь. Местная армия, наверняка, давно пала под натиском упрямой Германии. Другие страны наверняка дорожили своей шкурой и выстраивали защиту только для себя. Герш никогда не увлекался политикой, а сейчас и вовсе был далек от всех текущих новостей. Он слышал лишь обрывки разговоров и донесений, из которых складывалась не самая приятная картина. Еще каких-то несколько месяцев назад Герш бы немного порадовался тому, как быстро разрастается мощь его родной страны, но познав на себе самом какой ценой достается это величие, от гордости не осталось и следа.
На обратной дороге Герш снова заглянул к разделяющему две части лагеря забору, но брат уже ушел. За детьми следили чуточку меньше, но все же следили, а так как эти работники были менее ценными, чем сильные взрослые – их вряд ли щадили, если ловили на нарушениях. Герш и этого не знал наверняка. Только слушал рассказы брата, от которых потом долго не мог сомкнуть глаз ночью.
Да и в целом немецкая система была понятной парню. С самых первых дней он уловил одну простую истину – нужно быть полезным, тогда протянешь дольше. Эта истина и помогала ему до сих пор.
Уже в темноте Герш забежал в лазарет, показывая темные гематомы на своем теле. Он чувствовал себя уже лучше – или просто забылся, пока бегал по лагерю, - но не мог пренебречь даже этим приказом коменданта. Впрочем, кроме тугой повязки на запястье, он ничего из лечения и не получил. Так что скоро вернулся в дом, где Хана заботливо оставила ему немного остывшей еды. Вкуса ее Герш не чувствовал, но наскоро затолкал в себя прежде чем привычно заняться чисткой комендантской обуви.
Оставив ее у двери спальной, как какое-то дежавю, Герш поднялся на чердак, где теперь ему предстояло спать. Он чувствовал неуверенность и неловкость. Комендант, конечно, не отменял своего распоряжения, но кто знал, какая вожжа под хвост ударит ему в тот или иной момент.
Герш так и не спал, не смея сомкнуть глаз, когда дверь тихонько отворилась. Парень моментально вскинулся, чувствуя неестественной силы ужас, так как никого кроме коменданта почему-то и не ожидал увидеть. Но это была Рахель, умоляюще прижавшая палец к губам в просьбе не шуметь. Комендант, конечно, давно спал, но сердце все равно зашлось сильнее – что если он проснется? Что если он заметит их тут вместе? Но Герш молчал, не в силах прогнать черноглазую девушку.
- Как ты? – едва уловимым шепотом поинтересовалась она, но Герш просто обнял ее вместо ответа. Он держал ее в своих руках, пока ее темные волосы приятно щекотали его лицо. И это простое ощущение чужого тепла было настольно приятным, что хотелось постыдно плакать.
- Тебе не стоит здесь находиться, если нас заметят вместе, нас убьют, - прошептал Герш и без того очевидное, едва прикасаясь губами к виску девушки. Она тихонько подрагивала от того же страха в его руках.
Эту ночь они провели вместе без сна. Просто лежа на узкой кровати, крепко держа друг друга в таких нужных и важных объятиях. Оба больше не произнесли ни слова – им и так все было понятно, они оба варились в одной бочке комендантского дома. И ничего больше не было нужно, как просто ощущать давно забытую ласку, нежность, бережное отношение и простую человеческую любовь. Совсем не ту, о которых пишут в книгах. Им не хотелось срывать одежды друг с друга и клясться о вечности. Этого они были лишены, пожалуй, навсегда. Лишь бы просто вновь ощутить себя живыми.
Под утро, когда еще даже Хана не проснулась, Рахель ушла. Герш же еще какое-то время лежал на кровати, но когда постель остыла, выскользнул следом за ней. Новый день начался.

0

40

Франц проснулся ровно в девять утра, словно его будили каждое утро, но Франц всегда просыпался самостоятельно. Он потянулся в постели и встал. Для него было не сложно сразу вставать, так что уже через несколько минут, накинув халат, Франц стоял на балконе и курил в ожидании своего кофе. Тучи немного рассеялись, и, хотя в воздухе все равно чувствовалась осенняя морось, солнечные лучи опускались на территорию лагеря, где уже во всю кипела работа.
Отсюда Франц мог видеть, как строятся бараки, маленькие фигурки людей группками переносили тяжелые блоки и балки от узкоколейки к строителям. Работа тяжелая, идти от вагонов далеко, и слабые узники падали под ноги своим товарищам. Если не успел откатываться в сторону, могли и затоптать – останавливаться нельзя, иначе все схлопочут розгами – и это в лучшем случае.
Вскоре Хана принесла кофе. Франц, как и многие другие, был человеком привычек, и не любил, когда что-то идет не так. Хана быстро выучила основные предпочтения нового хозяина, когда попала в этот дом, к тому же эта молодая женщина умела быстро подстраиваться под обстоятельства. Раньше она работала секретаршей у владельца крупного магазина одежды, приходившегося дальним родственником матери. Хана слышала, что теперь у него все отобрали, потому что тоже был евреем, но в лагере его не видела.
Больше всего Хана волновалась за мать и была уверена в том, что та долго не протянет. Может быть, еще пару месяцев. Уже не первую неделю она вынашивала план, как помочь матери. Может быть, попросить коменданта найти ей работу в доме? Или найдется еще какое-то место. Или она сможет постоянно носить ей еду, если позволит комендант. Все зависело от настроения коменданта и его расположения к прислуге. Хана и раньше порывалась просить его о матери, но что-то обязательно происходило, и Хана откладывала.
К Францу она относилась двояко. С одной стороны, он до сих пор не обижал ее, с другой, он был из тех, кто поработил ее и многих других, и она видела, что происходило с теми, кто жил в лагере. Вернее, кто пытался выжить, нарушая при этом установленные правила.
Сегодня Хана решила, что, если прием пройдет хорошо, и ничто не заставит коменданта злиться, она обязательно спросит о матери. Скоро начнутся холода, ей точно не пережить зиму. Если раньше было время тянуть, то теперь уже точно не осталось.
- Сегодня в четыре, - сообщил Франц о времени, когда все должно быть готово, - Выстави на стол коньяк и пару бутылок шампанского. Пусть кто-нибудь тебе поможет в приготовлении.
- Да, герр комендант, - ответила Хана. Сегодня было много работы, и она боялась, что вдвоем с Рахель они могут за всем не уследить. Надо прибраться на первом этаже, стереть везде пыль, приготовить несколько смен блюд и закуски, натереть сервиз и приборы, прежде чем накрыть стол. Вчера Хана обнаружила пятно на скатерти, надо было срочно найти новую или успеть застирать и высушить эту. И все это не отменяло обычных домашних дел.
- Вы будете обедать в обычное время? – уточнила Хана, на что Франц ответил, чтобы в час дня она подала легкий обед без мяса.
Франц выпил кофе, умылся и привел себя в порядок, оделся и спустился к завтраку.
[icon]http://s3.uploads.ru/tNQsq.jpg[/icon]

Отредактировано Франц Кернер (2018-11-11 22:23:53)

0


Вы здесь » Городские легенды » XX век » Jawohl, Herr Kommandant!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC